Рассказ Потер Маме Спину

Рассказ Потер Маме Спину.rar
Закачек 2112
Средняя скорость 1473 Kb/s
Скачать

Рассказ Потер Маме Спину

Время от времени в жилы хиреющей знати вливалась новая кровь, оздоровляя княжеский род и наделяя его наследников крестьянской сметкой и хваткой, а среди крепостных появлялись утонченные с ангелоподобными ликами дети.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — мать и сын местного происхождения. Мать, ее звали Татьяна, была светловолоса, с темно-синими глазами, и довольно высокого роста. Ходила она, чуть наклонившись вперед, будто ее тянули вниз своей тяжестью груди, распиравшие любую одежду, словно арбузы в тряпичной сумке. От этого казалось, что ее широкий зад, плавно колыхавшийся при ходьбе, больше выставлен. Ей было лет под пятьдесят.

Сын же, юноша лет семнадцати, прозванный старомодно Николаем, наоборот, имел вид тонкий, прозрачный. Широко раскрытые голубые глаза, белокурые кудряшки, белое личико, красные девичьи губки. Он всегда держался поодаль от шумных компаний ровесников, да и те не приставали к нему, не дразнили. Он был какой-то чужой и жил так, сам по себе, все больше с матерью. Но времена шли, он рос, и подошла пора, когда уже стало неудобно ходить с матерью, взявшись за руки. Он теперь все больше сидел дома, смотрел телевизор, читал книжки, в основном, детские.

Ему нравились эти тихие вечера с матерью, когда она молча занималась каким-нибудь своим делом, сидя в углу гостиной. Татьяна работала страховым агентом, и у нее был свободный график. Большей частью она находилась дома.

Коля в последнее время стал замечать в себе большие перемены. Белая шея теле ведущей или какой-нибудь актрисы, выпуклости под их платьем, в неожиданном движении, изгибе заставляли внезапно биться сердце учащеннее, вздымая плоть до ломоты. Тогда он долго сидел в кресле, украдкой бросая взгляды в сторону матери, стесняясь подниматься.

Однажды он вдруг увидел, что халат матери расстегнут больше, и в вырезе, как в глубоком декольте, видны белые-белые, даже чуть отливающие синевой, огромные груди. Мгновенный взгляд успел охватить и изгиб полной, со складками шеи, плавно переходящий в округлую спину. Кровь ударила в голову, и Коля густо покраснел, но в сумраке это было не заметно. Татьяна не увидела этого и продолжала так же сидеть в полу распахнутом халате, более того, она положила голую по локоть руку на низ живота, чего искоса успел углядеть Коля, и неожиданно засмеялась. На экране был забавный момент. Потом она машинально запахнула халат и, положив руку на колено сыну, сказала смешливым голосом:

— Какой потешный артист!

— Да, — хрипло поддакнул Коля.

Татьяна посмотрела на него несколько удивленно.

— Что с тобой, сынок? Заболел что ли? — спросила она.

— Нет-нет, — покачал головой Коля.

В эту пору он сделал себе открытие, что мать — ЖЕНЩИНА. Женщина, со всеми присущими ей прелестями, и что она очень женственна, соблазнительна. Но давно живет без мужчины — отец умер давно, когда Коле было лет четыре, и это обстоятельство придавало ей, быть может, больше пикантности, создавая какую-то атмосферу притягательности, недоговоренности, загадочности. Коля незаметно, даже для себя, стал следить за матерью, бросать украдкой взгляды на нее, с ужасом признаваясь, что в нем просыпается и усиливается с каждым днем неведомое доселе чувство. Нет, не любовь к матери, а любовь к женщине. Женщине, которая жила рядом, спала в соседней комнате, а тихими вечерами вместе смотрела телевизор, обдавая волнующим ароматом, терпким запахом, от которого кружилась голова.

Плоть всегда ломило, и ночью Коля просыпался от сладостного бурного семяизвержения, и он, сняв трусы, бросал их под кровать. Днем он их не находил на месте, а видел выстиранными и сохнущими во дворе. Он смущенно смотрел на мать, но та была невозмутима, словно ничего не замечала.

Однажды днем, после школы, он, входя во двор, увидел, что дверь дома широко распахнута. Шагая внутрь, он хотел сказать: «Мама, а что у тебя на обед?», но остолбенел. Татьяна, нагнувшись, мыла пол. Халат ее высоко задрался, обнажая весь зад. Колю словно ослепило белизной и обилием тела. Мать была в тонких узеньких плавках, из-под тоненькой полоски которых между ног кучерявились коричневые волоски. Взору открывались белые огромные ягодицы. Со страшной силой ломануло низ живота, и Коля быстро юркнул назад. Прислонившись к столбу рядом с крылечком, он закрыл глаза, стараясь успокоиться, но волнение долго не проходило.

Наконец он оттолкнулся и еще, не входя, крикнул, делая шаг к открытой двери:

— Мама! А что у тебя на обед?

— Уже кончились занятия? — откликнулась мать, выходя навстречу с улыбкой. — Что сегодня так рано?

В руке у нее была тряпка. Стряхнув, она бросила ее на завалинку.

— Заходи, сынок. Сейчас пообедаем.

Халат ее был снова распахнут больше обычного, открывая ложбинку между зажатыми белыми грудями. И тут она неожиданно, глядя на сына широко раскрытыми темно-синими глазами, высунула на мгновение розовый язычок и облизнула губы. Захолонуло сердечко Коли, и он аж зажмурился, так закружилась голова и ломануло плоть, от чего он со стоном наклонился.

— Что с тобой, Коленька? — тревожно спросила Татьяна, откидывая полной, словно перехваченной ниточками рукой золотистые волосы с лица.

— Ничего, мама, — прошептал Коля.

Мать внезапно схватила его за голову и прижала к полуголой груди. Он со слезами припал к ней губами, ощущая ее гладкую кожу.

— Ладно, Коленька, ладно, все будет хорошо. Все будет хорошо, — выдохнула она, гладя его по белокурым волосам.

После обеда мать истопила баньку и ушла туда.

Коля лежал во дворе на диване под яблоней и, глядя на синее небо, думал: «Что это со мной? Я влюбился в свою мать. Это же грех. Но как она красива!», — и в голове его с жутким волнением мелькнула мысль, заставив покраснеть до кончиков волос: — «А пизда у нее какая. Ах, ты! Ах ты. Какой грех. Но что делать?».

В это время дверь бани скрипнула, и голос матери крикнул:

Коля приподнялся с дивана и глянул в сторону бани. В проеме приоткрытой двери бани, подавшись вперед, выглянула мать, но Коля успел увидеть полностью ее голое тело, казавшееся на темном фоне еще белее, огромные свисавшие груди, складки на белом животе, коричневый мысок на лобке.

— Коля! Вода кончилась, принеси мне ведро воды и поставь у двери! — и Татьяна захлопнула дверь.

Вечером они молча смотрели телевизор, потом попили чаю и разошлись по своим комнатам.

Коля ночью проснулся от шума странных звуков, которые доносились из комнаты матери. Вообще-то, такие звуки часто доносились оттуда, почти каждую ночь, но сегодня они показались Коле особенно громкими и тревожными. Он быстро поднялся и прошел к матери.

— Мама! Что с тобой? — спросил он, открывая дверь, и остановился как вкопанный.

В свете торшера он увидел, что мать, откинув голову с закрытыми глазами, лежит совершенно голая, какая-то бархатная, — Коля всем телом почувствовал это, — поверх одеяла и судорожно трет между широко раздвинутыми ногами, там, где заросло буйной порослью и что-то розовело. Они сладко стонала, и груди ее неистово колыхались из стороны в сторону словно огромные белые шары.

Коля отступил назад и выскочил во двор. Прислонившись к столбу, он долго приходил в себя.

Когда он снова вошел в дом, мать в ночной сорочке сидела за столом в кухне, подпирая рукой разлохмаченную голову, и плечи ее тихо тряслись. «Плачет!», — подумал Коля, и жалостью резануло его сердце.

— Мама! Не плачь! — сказал он, подходя к ней, и положил руку на ее плечо.

Она обернулась. Она улыбалась, но в глазах ее стояли слезы.

— Я не плачу, Коленька, — ответила она, мягко глядя на сына и поглаживая его руку. Потом она грустно молвила: — Мне тяжело, сыночек. Очень.

И, помолчав, с какой-то затаенной мольбой в голосе тихо спросила:

Коля молча кивнул.

— Тринадцать лет без мужика Ни одного Никто не смог бы заменить мне твоего отца — прошептала Татьяна и, подаваясь вперед, медленно так прикоснулась губами к белому животу сына, чуть ниже пупка.

Плоть растопырила трусы, и они потихоньку сползли вниз. Если бы не этот торчащий член, можно было подумать, что это тело наливающейся соком жизни девушки.

— Ты так похож на него — прошептала Татьяна, тихо целуя плоть сына в блестящую головку.

Словно током ударило Колю, сладостная истома охватила низ живота, и он со стоном нагнулся, а из плоти ударила струя спермы, и прямо в лицо матери. Она громко засмеялась:

— Боже мой! Боже мой! Мой сын кончил мне в лицо! В лицо! И смех, и грех! Боже мой! — и смех ее стал переходить в плач, рыдания, и невозможно было понять, плачет ли она или смеется.

Капли спермы стекали с ее лица на грудь. Татьяна дернула плечом, и ночная сорочка ее сползла на живот, так близко и так доступно открывая огромные налитые притягательной тяжестью груди ее с розовыми сосками. Она стала растирать сок своего сына по телу, потом поднялась, и сорочка упала на ноги, полностью обнажая ее роскошное тело зрелой пятидесятилетней женщины. Она словно сошла с полотна Рубенса или картины Кустодиева. «Русская Венера в бане».

Она нагнулась и сняла с сына трусы:

— Идем со мной, сынок. Сделай мне одолжение. Подари мне радость. Пожалей свою мать.

Она за руку повела его за собой. Они легли на ее широкую постель. Татьяна, поглаживая член своего сына, взяла его в рот. Никогда еще Коля не испытывал такого блаженства И в эту минуту мать тихо молвила, отчего застучало в висках, и сильно-сильно, почти до тошноты, забилось сердце:

— Выеби меня, сынок. Выеби! Я хочу, этого. В ней так давно не был никто. Я хочу молодой хуй в своей старой пизде. Она моя вся мокрая.

Коля перевернулся, лег на ее большое мягкое тело и вошел в нее, в ее раздвинутое в ожидании лоно. Плоть охватило жидким теплом. Татьяна вскрикнула:

— Тихо! Тихо! Больно! Больно. А-а-а подожди, подожди-и Какой он у тебя большой и крепкий, Ко-оленька Словно гвоздь Любовничек мой сладкий Я хочу-у твой ху-уй. Больно-о-о — она сильно обняла руками сына, прижимая сверху к себе. — Я хочу, хочу твой ху-уй в моей пизде. Еби меня. Еби меня. — закричала она. — А-ах! как хорошо! Ах, как сладко! Я ебусь со своим сыном Я ебусь с мальчиком В моей пизде молодой хуй.

От этих запретных слов, которые прерывисто слетали с уст матери в жаркой истоме, Коля весь трепетал и, все больше и больше возбуждаясь, с силой молотил ее лоно своей молодой плотью.

Они любились целую ночь, и до конца не могли утолить свою страсть друг к другу. Они пробовали разные позы.

— Я раздавлю тебя своим телом, — смеялась Татьяна, сидя на Коле, и тут же стонала: — О-о-о Как хорошо-о.

Они радовались, как молодожены в медовый месяц.

— Коленька, — сказала мать, лежа на спине с чуть раздвинутыми ногами. Утренний свет пробивался сквозь шторы, придавая ее телу большую заманчивость. Между ее ног, из-под коричневых волосиков расплывалось небольшое мокрое пятно. — Это твое семя — с улыбкой сказала Татьяна. — Ах! — вздохнула она с тихой улыбкой, — как давно не было мне так хорошо. Грех но так хорошо Коленька. Не бросай меня Мне активной жизни осталось около десяти лет, а тебе к тому времени будет только двадцать семь, совсем еще молодой Запросто сможешь завести семью Даже через двадцать лет Я тебя не буду держать Мне нужно сегодня Я так истосковалась Я так исстрадалась Должна же быть мне награда Должна же мне быть награда от Бога Должно же и мне достаться от радости жизни Мне нужно каждый день Я хочу твой молодой хуй каждый день! Каждый час Никаких обязательств Ты только меня еби спи со мной каждый день, как муж Прости меня , Господи Грех грех Но я так так хочу так хочу в своей пизде твой хуй она открыта но только для тебя, для твоего хуя.

Татьяна гладила и целовала плоть своего сына.

— Я люблю тебя, мама, — тихо прошептал Коля. — Как женщину Как роскошную женщину Как женщину, которая одна на всю жизнь.

Татьяна молча покрыла его юное, почти девичье тело поцелуями.

— Ты ты.. это нарочно нарочно делала? Ты манила меня? — спросил Коля, гладя ее волосы.

Татьяна взглянула на него широко раскрытыми темно-синими глазами и улыбнулась, кивнув головой:

Добавьте работу в сборник

Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
загоралась хоть одна звезда?!

. 1821 год
Замок спал. Ветер не тревожил тяжёлые ветви деревьев, укрывающие всех его обитателей от внешнего мира. Пожелтевшие к осени листья из последних сил цеплялись за могучие деревянные лапы, слегка покачиваясь, когда мимо, тихо шурша травой под ногами, пробегали запоздавшие волшебные звери. Замок спал, но лес жил своей дикой, наполненной свежим октябрьским воздухом ночной жизнью, скрывая эту жизнь от обитателей магической школы. Даже филин не смел прерывать гнетущую тишину, лишь беззвучно моргая жёлтыми, будто раскалённое золото, глазами.
— Дис, ты где? Ай! Люмос! – хрупкая фигурка четырнадцатилетней девушки выступила из тьмы, освещаемая лишь тусклым синим огоньком, и тут же испуганно отпрыгнула от шершавой чёрной коры, испещрённой надписями на неведомом языке.
— Лукотрус. Я испугалась лукотруса, представляешь? – с усмешкой воскликнула девушка, погрозив палочкой в сторону мигающих мутно-зелёных глаз. В отблесках луны, томившейся на тёмном небе в окружении серой дымки облаков, она казалась призраком. Спугнёшь – и исчезнет.
Девушка остановилась, когда никто не откликнулся на её слова. Она глубоко вдохнула режущий лёгкие воздух и обернулась, но не увидела никого ни рядом с собой, ни в глубине уходящих во тьму деревьев. Стараясь скрыть подступивший к горлу ком, встряхнув держащей палочку дрожащей рукой так, что из неё вырвался сноп цветных искр, она тихо позвала:
— Дис! – но никто не ответил. Нахмурившись, она стала медленно обводить огоньком света тёмные вековые деревья, вглядывалась в мёртвую чащу. Казалось, что её оглушительно бьющееся сердце – это сердце Леса, а порывистое дыхание – звук самой Магии, пульсирующей светлым огоньком на кончике её палочки.
Вдруг ветка позади дрогнула, возмущённо ухнул встревоженный филин, и со спины девушку крепко обхватили мощные руки, владелец которых деланно-томно выдохнул ей прямо в ухо: «Лилз…»
— Дис! – возмущённо вскрикнула Лили, но едва поняла, кто её напугал, добавила: — Это ведь не смешно! – и, поборов в себе желание как-нибудь отомстить наглецу на месте, она стряхнула с себя его руки, быстро развернулась и продолжила идти по лесу, нарочито громко ломая сухие ветви и ногами поддевая ещё свежие листья, только начавшие опадать на сухую землю. Усмехнувшись и по привычке откинув назад волосы, юноша поспешил за девушкой. Обогнав её у двух сросшихся берёз, он с джентельменской, как он сам считал, улыбкой отогнул в сторону особо разросшуюся ветку, пропуская Лили вперёд.
— Такими темпами ты снова потеряешься. Что бы ты без меня делала…
— Ничего, ты меня найдёшь. По шагам. – Лили обогнула его, высоко подняла подбородок и отвернулась от парня, тут же споткнувшись о выступающий над землёй корень.
— Слушай, ты ведь проходила обряд посвящения в Твердовичи, так чего сейчас-то так испугалась? Изнежило тебя это общение с Хитрыми. Скоро, наверное, совсем к ним переведёшь… — парень отскочил, увернувшись от последовавших за его словами чар щелчка, и инстинктивно отпустил ветку Плакучей берёзы. И вовсе не плакучей, как оказалось, — а очень мстительной, потому что в следующую секунду разбуженное дерево решило уничтожить обидчиков своими мощными вековыми ветвями, зацепив засохшей «серьгой» щёку Диса, не успевшего вовремя увернуться.
— Тогда… был… боггарт… — оглушительно на фоне тишины леса рассмеявшись при мысли о новых приключениях, Лили отвечала на бегу, успевая лишь вставлять лёгкие заклинания для отпугивания разбушевавшихся разом деревьев. – А сейчас – ты. Но я всё-таки считаю, что даже для Твердовичей это жестоко – выгонять второкурсников в лес, кишащий тварями, глухой ночью. – увернувшись от очередного взмаха особо буйной ветки, Лили, на миг задумавшись, направила кончик палочки на ствол волшебной берёзы, прошептав: «Почивай…»
Взмахнув напоследок сухой тёмной веткой, дерево потянулось к луне, а затем мирно сложило свои деревянные лапы, и вновь погрузилось в сон.
— По-твоему, я страшнее боггарта? Страшнее твоего самого тайного страха? – парень хмыкнул, проверяя чарами, уснули ли окружающие деревья. Закончив, он подбежал к Лили, вновь попытался джентельменски убрать ветки с её пути и наверняка собирался произнести очередную шутку, но неожиданное открытие потрясло его. За стеной ветвей скрывалась поляна, теперь простиравшаяся перед героями. Густая, обычно тёмная зелень искрилась здесь серебром под луной, казавшейся такой близкой и большой, и тысячи, миллиарды звёзд – рассыпанных алмазов – свысока смотрели на двоих подростков, так внезапно ворвавшихся в их мир. Звёзды сверкали, вспыхивали, падали и рождались – всё могло произойти в те мгновения.
Лили, губы которой всё ещё подрагивали после долгого смеха и бега, подошла к Дису и взяла его за руку, поднимая глаза к небу.
— Когда я была маленькой, мне нравилось по ночам сбегать от тётушек, кузин и гувернанток. Смотреть на звёзды. Эти огоньки были моими лучшими друзьями. Мне казалось – если я дружу со звёздами, я дружу со всем миром.
— Лили…
— В шесть лет мир кажется бесконечным. И таким правильным.
— Лилз… — девушка опустила глаза, ожидая увидеть умоляющий взгляд Диса – какой она представила по его тону. Но увидела лишь мягкие, освещённые луной серые глаза, смотрящие на неё так, будто она одна была опорой в этом огромном мире звёзд. Тёплые пальцы дотронулись до её щеки, и мягкое прикосновение чужих губ заставило Лили закрыть глаза. И раствориться.
В эти минуты могло произойти всё.
И за тысячи вёрст от этого замка, двоих подростков и затерянной в лесу звёздной поляны горел лес. Огонь с ненасытным обжорством поглощал деревья, хижину лесника и хрупкий домик в стиле барокко. Огонь в своём безумии пожирал жизни людей, застилая чёрным дымом и копотью дорогу перед убегающей семьёй дворян. И как ничто не властно над жестокостью завистников, любое, самое доброе намерение отступает перед разрушительным величием стихии.
По горящему лесу, светлому, как днём, бежал ребёнок. Четырёхлетняя девочка не знала, куда ей бежать и где её родители. Но детское чутьё, ни разу не подводившее её, подсказывало, что Красное очень опасно, ведь оно пожирает Зелёные деревья. И маленькая Роззи, подбирая на ходу тлеющие подолы почерневшего платья, бежала от страшного, безумного Красного, окружающего её со всех сторон, подбирающегося к ней с помощью коварных щупалец Чёрного. Девочка остановилась между двумя стволами деревьев, вросших, казалось, в самое небо, и обернулась вокруг себя. Постепенно удушающий дым заполнял весь воздух. Роззи, нахмурившись, но не проронив ни единой слезинки, прижимала к груди самое дорогое, что у неё осталось – потрёпанную куклу с застывшей улыбкой на фарфоровом лице и опалёнными огнём пшеничными волосами.
Девочка опустила взгляд, закрыла глаза и стала негромко повторять короткие стихи, выученные днём с любимой тётушкой:
— A la une on m’offre la lune… — голос предательски дрожал, едкий дым жёг во рту, но Роззи продолжила. — A la deux je la coupe en deux… — к глазам подступили слёзы, и девочка зажмурилась ещё сильнее. — A la trois je la donne aux oies…
A la quatre on veut me combattre. – изворотливый язык пламени в диком танце с ветром лизнул землю совсем близко к опалённым кускам ткани на полоде платья, и Роззи вскрикнула, отскакивая в сторону от огня и роняя свою куклу на горящую листву.
— Lucy! – выкрикнула маленькая девочка, увидев, как огонь обнял фарфоровую леди, поглощая её воздушное голубое платье, окрашивая чёрной копотью когда-то белое лицо. Розмари, сорвавшись с места, попыталась добраться до любимой Люси сквозь горящие ветки кустарника, царапающие лицо и рвущие платье, но тут кто-то резко схватил её за руку, а в следующую секунду они оказались в другом лесу. Девочка вырвалась, желая спасти свою куклу, но, посмотрев вокруг, поняла – плохой Красный исчез, забрав с собой крики людей и едкий Чёрный. Её окружал тихий, безмолвный лес, сквозь сросшийся полог которого пробивалась серебряная луна. Роззи в непонимании оглянулась на того, кто её спас – это были родители. Её мама, милая и такая величественная мама плакала, опираясь на папу, который хмурился, успокаивая жену.
— Lucy… La tante… La mamie… — негромко повторяла Роззи, отвернувшись от родителей. Ей мерещились вспышки пламени в темноте между деревьев, а тишину ночи будто всё ещё разрывали крики людей, спасающихся от потерявшего контроль огня.
— Дорогая, мы переночуем здесь. Сейчас может быть опасно заявляться к знакомым. Nous effectuer la nuit ici. — сказала мать, доставая из небольшой на вид сумочки плотную ткань и начиная её раскладывать. Отец кивнул, разжигая огонь и обустраивая ночлег.
Роззи отошла в сторону, к мерцающему между деревьями серебряному свету и, прижавшись спиной к широкому стволу векового дерева, всхлипнула. Слёзы потекли по щекам, размывая темноту вокруг неё в неясное пятно. Миссис Флеминг, увидев это, хотела окликнуть дочь, но муж остановил её:
— Когда-нибудь она всё поймёт. И будет злиться на нас за то, что не дали ей выплакать все слёзы. – Женщина вздохнула, но уступила, продолжая собирать сухие ветки и листву.
Серебряные блики пробивались между сросшимися плотной стеной кустарниками, и Роззи, вытерев тыльной стороной ладони слёзы, попыталась раздвинуть тёмные ветви. Деревья, будто почувствовав детскую невинность намерений, распутали мёртвые узлы, раздвинув корявые лапы перед маленькой фигуркой. Девочка восхищённо застыла, всё ещё держась за тонкий деревянный сук, вздрагивающий в её руке. Почувствовав это и разжав пальцы, Роззи шагнула вперёд, ступая на залитую лунным светом поляну. Ей казалось, что из реальности она попала в сказку, из ужасного ночного кошмара — в фантастический сон. Протянув маленькую ладошку, она поймала на неё холодный блик луны, преломлённый в призме мерцающей травы и серебряных цветов. Эти цветы с тихим колокольным перезвоном колыхались на ветру, а порой вспыхивали россыпью искр, освещая поляну тёплым солнечным светом. Девочка хотела сорвать один такой цветок, но отдёрнула руку, услышав шелест голосов недалеко от себя. Роззи быстро выпрямилась и встала на цыпочки, чтобы увидеть: на другой стороне поляны, примяв серебряную траву, сидели двое подростков. Они показались Розмари такими взрослыми и счастливыми: черноволосый парень обнимал девушку, волосы которой были похожи на блики огня — в руках она держала целую охапку волшебных цветов, которые каждую секунду вспыхивали жёлтыми искрами и рассыпались с тихими трелями. Незнакомка со смехом завалилась в траву, и парень лёг рядом, показывая поднятой рукой на одну из звёзд. Они о чём-то негромко говорили на своём языке, смеялись, дурачились, и хотя девочка не понимала русских слов, она с по-детски широкой и искренней улыбкой смотрела на двух подростков, прижимая к груди переливающийся радугой цветок и не зная, что через пару лет ей предстоит учиться в древнем замке, обитателями которого были эти счастливые незнакомцы.
Ей казалось, что это был прекрасный сон.
Что, проснувшись, она забудет и охваченный пламенем лес, и двоих подростков, и залитую лунным светом волшебную поляну, обняв ранним утром Люси и собираясь на завтрак с помощью гувернанток и тётушки.
Быть может, это и был сон.


Статьи по теме